“Мелиховская весна” 2014


“Мелиховская весна” 2014

Уважаемые друзья!

Предоставляем вашему вниманию две статьи о спектакле “Вишневый сад” Анхеля Гутьерреса и Камерного театра им. Чехова.

DSC_0017m

 

Павел Подкладов.

Обозреватель радио «Наше Подмосковье», корреспондент журналов «Страстной бульвар» и «Иные берега».

Преодолев все невзгоды и преграды, на фестиваль приехал любимец мелиховской публики «русский испанец» Анхель Гутьеррес со своей командой из Камерного театра им. А.П. Чехова из Мадрида. Уже в четвертый раз, невзирая на неимоверные трудности, он привозит на «Мелиховскую весну» свои необыкновенные спектакли по чеховским пьесам и прозаическим произведениям. В этом юбилейном для «Вишневого сада» году Анхель поставил и показал фестивальным зрителям свою версию великой пьесы А.П. Чехова. Режиссер считает, что эта пьеса – о том, что «мы не понимаем жизнь, мы ищем чуда в деньгах, в каком-то богатстве, в лотерее, а чудо – в самой жизни, в том, что мы живы, что мы можем дышать, видеть красоту, трудиться и делать добро».

В этой «высокой трагикомедии», поставленной Анхелем Гутьерресом, драма утраты человеческих иллюзий соседствует с фарсом, красота с уродством, высота человеческого духа – с мелкими страстишками и низостью. Спектакль сразу вовлекает зрителя в водоворот «судьбоносных» событий, происходящих в имении Гаевых. Мастер «вытачивания» атмосферы своих произведений и обживания театрального пространства, Гутьеррес начинает спектакль лихо и задорно. После негромкого диалога Лопахина и Дуняши из глубины мелиховского парка вдруг появляется вереница галдящих, пританцовывающих и хохочущих персонажей спектакля, возвращающихся с вокзала после встречи Раневской и ее спутников. Эта «команда» очень элегантна, разношерстна и весьма колоритна. В Леониде Андреевиче Гаеве (Герман Эстебас Мартинес) нет ничего от привычного чеховского персонажа – разглагольствующего краснобая и романтика. Этот Гаев – не молодой, простой, грустноватый и даже немного застенчивый человек.  О его былом обаянии и молодцеватости свидетельствуют, пожалуй, только роскошные усы, с закрученными вверх кончиками a la Сальвадор Дали. Тот, кто видел два года назад на фестивале в Мелихове «Медведя» в постановке Анхеля Гутьерреса, вряд ли признал бы в этом Гаеве лихого и брутального испаноязычного русского помещика Смирнова, пришедшего выбивать долги у вдовушки Поповой и по уши влюбляющегося в нее… Величествен, мощен и громогласен Симеонов-Пищик (Хесус Сальгадо), чем-то напоминающий гоголевского Ноздрева; смешон и даже карикатурен похожий на опереточного злодея Епиходов (Самуэль Бланко); вызывающе театрален, загадочен инфернальный  Фирс (Оскар Гоикоечеа) – молодой актер с наклеенной седой бородой; жизнерадостна и  энергична неунывающая красотка Шарлотта (Кристина Мартинес). Впрочем, о каждом из персонажей можно говорить много и с наслаждением, настолько они живы, обаятельны, необычны и «вкусны». И только лакей Яша – даже не грядущий, а уже пришедший в этот мир хам –  вызывает резкое отторжение, несмотря на свою мужскую стать и авантажность. Кстати, играет его очень хороший российский актер Александр Кульков, которого режиссер ввел в спектакль незадолго до показа ввиду крайней необходимости. Его диалоги с другими персонажами, в ходе которых на их вопросы, заданные по-испански, он, как и положено Яше, с некоторой «наглецой» отвечал по-русски, всегда вызывали живую реакцию мелиховской публики. Между тем, кажется, что режиссер сконцентрировал в этом персонаже все то, что люто ненавидит в нашей жизни: пошлость, безнравственность, наглость, презрительное и даже брезгливое отношение к окружающим, и даже к собственной матери. Причем низость и холуйство этого хама подчеркнута даже костюмом: Яша щеголяет «в цветовой гамме» Наташи из «Трех сестер» –  розовом пиджаке, полосатом жилете и зеленых брюках.

В этом доме все поначалу беззаботны, веселы, чуть пьяны и влюблены друг в друга. И только в прекрасных глазах Раневской (блистательная работа актрисы Беатриc Гуcман де Торрес) вместе с нахлынувшими на нее эмоциями при виде родного дома – какая-то затаенная тоска, предощущение несчастья и краха. Но она не хочет верить в плохое, отмахивается от предчувствий и пытается влиться в общее радостное «броуновское движение» обитателей дома. И глаза ее светятся при воспоминании о Париже, о любимом человеке даже тогда, когда она рвет его телеграммы. Пока еще радостны и беззаботны Варя (Лаура Мартинес) и Аня (Лорена Неуманн). Несмотря на то, что они – не родные сестры, кажется, что это – две половинки одного целого. Мало того, что они очень похожи друг на друга, между ними постоянно возникает  «вольтова дуга» какой-то сверхчеловеческой любви. Анхель Гутьеррес, ставя «Вишневый сад», явно ностальгировал по другим любимым им пьесам А.П. Чехова. И поэтому, когда три дивные молодые женщины – Раневская и ее дочери, обнявшись, сидят на авансцене, т.е. на самом краю веранды чеховской усадьбы, невольно возникают аллюзии с сестрами Прозоровыми, Ниной Заречной и Машей, Еленой Андреевной и Соней… В спектакле звучат прекрасные, грустные русские песни, особенно трогательные оттого, что их с трудом, преодолевая невероятно сложные для произношения русские слова, но трепетно и с огромным старанием и пиететом поют испанские артисты. Но даже если бы этого не было, можно было бы с уверенностью сказать, что режиссер поставил  очень р у с с к и й   спектакль, замешанный на жгучих испанских страстях. И ты дивишься схожести этих страстей у, казалось бы, очень разных по менталитету и энергетике народов. Вспомнилась строчка из известной песни, которая в данном случае вполне могла бы звучать так: «Откуда у испанца российская грусть?!»

Благополучный мир дома Гаевых рушится, гибель вишневого сада как символа прежней светлой жизни становится неизбежной. Метаморфоза, происходящая с обитателями этого дома, ожидаема, но, тем не менее, поразительна. Уходит в себя и на глазах стареет Гаев, взрослеет и становится печальнее Аня, прячется в свою скорлупу не дождавшаяся предложения от Лопахина (Хакобо Муньос) Варя. И в глазах Раневской уже нет любви и надежды, в них – угль, пылающий сжигающим душу огнем, тоска по рухнувшей жизни, крах иллюзий и какая-то неизбывная скорбь. Ее кричащие, горестные очи (иначе не скажешь!) особенно страшны в обрамлении роскошного пурпурно-траурного платья… И в этих глазах – не только ужас утраты родового гнезда и несостоявшейся жизни, но и – по словам режиссера – «трагедия подлинного конца света». Ее взгляд, как и пронзительный звук во втором акте спектакля, «как голоса женщин и детей, доносящихся из непроглядной тьмы, возвещает о том, что этот мир рухнет без надежды и красоты…» И на его обломках останутся только хамы и нечестивцы  яши, которые с диким восторгом будут плясать мерзкие, дьявольские танцы на могилах несчастных, униженных и забытых всеми фирсов. Этой вакханалией и заканчивается спектакль Анхеля Гутьерреса.

Режиссер не пытается успокоить и обнадежить нас. Этот человек, проживший большую, интереснейшую и полную страстей, непредвиденных обстоятельств и случайностей жизнь, лишь с горечью констатирует, что «вишневые сады» могут быть не только во все времена в истории любого народа, но и в судьбе каждого человека. И тем самым еще раз убеждает и себя, и нас в том, что любимый им «больше, чем родной отец», Антон Павлович Чехов, бесконечен и бездонен, как Вселенная.

015 DSC_0126

Ольга Шведова, театральный критик, музеолог, литератор.
Основательница музея в Московском театре п/р О. Табакова.
Сотрудничает с издательским домом “Панорама”, журналами “Мир музея”, “Планета Красота”, “Театрал”.

 

Испанский «Вишнёвый сад».

 

Имя Анхеля Гутьерреса известно русским театралам и знатокам кино. Много интересного об испанском «русском», как его часто называют, и режиссёре, и актёре, и педагоге, прожившим в СССР 37 лет заинтересованные читатели могут найти в Интернете. Поэтому нет смысла пересказывать здесь перипетии его, единственной в своём роде судьбы. Он, испанец по рождению, так много сделавший для русской культуры ХХ века – вот уж, чья жизнь достойна художественно-биографического очерка.

И всё-таки на сегодняшний день главное для людей, интересующихся театром и в России, и в цивилизованном мире вообще – это то, что в сердце Испании, в Мадриде уже не одно десятилетие живёт (а театры именно живут как люди) Камерный театр им. А. П. Чехова. Его можно назвать подлинным детищем Анхеля Гутьерреса. В репертуаре театра есть и испанская, и мировая классика. Но стержень репертуара, без сомнения – произведения Антона Павловича Чехова, и, в первую очередь, драматургия русского писателя.

Впервые приехав в 2012 году на чеховский театральный фестиваль «Мелиховская весна», я сразу попала на вечерний просмотр на пленере «Чайки» театра Российской армии. Рядом со мной сидел пожилой, крепкий и красивый со сверкающими глазами загорелый мужчина. Он отгонял от меня веткой надоедливых майских комаров и в то же время был крайне сосредоточен и внимателен ко всему происходившему на импровизированной сцене под вековыми елями. А после окончания спектакля предложил: «Погуляем по тёмным аллеям?» Это и было моё первое знакомство с режиссёром Анхелем Георгиевичем. Позже я узнала, что творчество Чехова, можно сказать, «путеводная звезда» испанского режиссёра. Живя в нашей стране, он впитал в себя и русскую литературу, и обаяние личностей многих талантливых людей России ХХ века, чьи имена вызывают в нашей памяти целые эпохи русского театра и кино: Любимов, Тарковский, Эфрос, Высоцкий, Ефремов, Окуджава….

С читателями журнала «Планета Красота» мне хотелось бы поделиться впечатлениями от спектакля Камерного театра им. А. П. Чехова, сыгранного в мае в 2014 года в Мадриде, а затем на театральном фестивале «Мелиховская весна – 2014» в постановке А. Гутьерреса. Последняя пьеса Чехова «Вишнёвый сад», написанная 110 лет тому назад в1904 году, поднадоевшая, да простят меня чеховеды, многим поколениям зрителей ещё со школьных времён, предстала передо мной в знаменитом театральном зале Мадрида «Алкала Нуэво». На премьере был аншлаг, и, конечно же, в зал пришли испанские зрители. Сценография спектакля – скромна, в предметах на сцене нет ничего лишнего. Каждый из них – тоже персонаж, только молчаливый, но зримо воплощающий темы чеховской пьесы. В левом углу сцены (детской) – лик Богородицы, в центре – несколько кресел и диван, справа – «многоуважаемый» шкаф, а из-под колосников спускаются расцветшие ветви воображаемых вишен. Так безыскусно и одновременно выпукло создаёт режиссёр и он же сценограф образ России и в первую очередь всего того, что дорого и бесценно выросшим в усадьбе героям пьесы. Ясна ли эта сценографическая образность испанским зрителям? Ведь спектакль идёт на испанском языке! Иногда, пытаясь понять реакцию мадридского зала, я осознавала, что этот спектакль и чеховская пьеса – диковинное и трудное зрелище для испанцев. Внимательно следить за речью персонажей и неявным, «внутренним» действием пьесы – непривычно для испанского театрала. Особое, тоже сложно передаваемое ощущение пережила и я, слушая испанскую речь в «Вишнёвом саде».  Речь с совершенно непривычной фонетикой, с достаточно резкими для русского слуха обертонами, «чужими» языковыми интонациями. И мало-помалу узнавая «знакомых незнакомцев», я словно впервые смотрела спектакль по пьесе «Вишнёвый сад». Оказалось, что Чехов, а вернее смыслы его комедии, прорастают через языковые преграды. Постепенно стиралась патина привычного восприятия давно знакомого текста, и перед моим духовным взором открывалось гораздо более значимое, чем в виденных мною ранее русских спектаклях.

Почему А. П. Чехов называл свои пьесы комедиями, дерзостно отрицая традиционные законы литературных жанров? ( Вспомним, к примеру, «Чайку»). На сцене мадридского театра по ходу действия пьесы разыгрывалась трагедия, так тщательно замаскированная драматургом под комедию. Комические падения на пол неуклюжего Епиходова (Samuel Blanco, Самуэль Бланко), клоунские фокусы, хохот и акробатические номера Шарлотты Ивановны (Cristina Martinez, Кристина Мартинес), бодрые демагогические (судя по интонациям) монологи «вечного студента» Пети (Miguel del Ama, Мигель дель Ама), озарённоё светом влюблённости и беспочвенной надежды на счастье лицо Ани (Lorena Neumann, Лорена Неуман), ничто не заглушало в спектакле предчувствия, а точнее скорого приближения беды, потери, «конца». Сценическое действие выстроено мастером таким образом, что драма с комическими эпизодами, вызывающими смех в зале, неотвратимо, как рок античной трагедии, приводит всех персонажей к «смертельной» развязке. Смерть ожидает цветущий вишнёвый сад, символ радости, детства, веры, Красоты. Невольно вспоминается кумир Чехова – Лев Толстой, чей портрет висит перед письменным столом в кабинете Антона Павловича в мелиховском доме-музее. Перечитайте рассказ Толстого «Три смерти»! Разве смерть живого дерева не соизмерима со смертью человека! Но это у Толстого. А у Чехова вместе с гибелью живого сада рушится не одна человеческая судьба. Самым впечатляющим, на мой взгляд, и лишённым какой-либо иронии и сентиментальности, создан постановщиком образ Л. А. Раневской (Beatriz Guzman, Беатрис Гусман). В ней ощущается какая-то духовная родственность с героинями Достоевского. Она надломлена и несчастна, инфантильна и беспомощна, а точнее не приспособлена по своей природе к суровой реальности. Если Гаев, её брат (German Estebas, Герман Эстебас – актёр редкой пластики и выразительнейшей мимики),  ещё решается шутить, забываться, «отключаться» (вспомните его повторяющийся не к месту вопрос: «Кого?»), то Любовь Андреевна откровенно несчастна и обречена так же, как вишнёвый сад, расцветший для того, чтобы быть вырубленным. Никогда Раневская не вызывала у меня такого человеческого сочувствия, не была так трогательна и беззащитна, как в этой постановке. Под её женскую притягательность и обаяние подпадает Лопахин (Jacobo Munoz, Хакобо Муньёс). Он в спектакле Анхеля Гутьерреса энергичен, страстен, деловит. Но через все эти качества порой сквозит романтическое влечение к Раневской. Тем не менее, ни это чувство, ничто другое не остановило его при покупке имения и вырубки, ради наживы, прекрасного сада. В некоторых мизансценах постановщик представляет мать и двух её дочерей как живые скульптурные композиции. Женщины словно замирают и поют хором русские народные песни. В их позах дышат нежность Раневской к Варе и Ане, её материнская жалость к своим девочкам и, конечно же, душевная привязанность дочерей к «мамочке». Но в этих сценах ещё резче бросается в глаза розность натур сестёр. А когда на печальные или страстные монологи Вари Аня отвечает очаровательной и безмятежной улыбкой или просто засыпает – даже не понимающий иностранной речи русский зритель чувствует, как далеки и непонятны друг другу эти названые сёстры. Образ Вари в испанском спектакле сразу же вызывает в памяти её «предшественницу» Соню из «Дяди Вани». Но актриса (Laura Martinez, Лаура Мартинес), играющая Варю, без лишних жестов, только выражением лица и глаз передаёт духовную силу этой девушки, которая хоть и с гневным отчаянием бросает к ногам Лопахина ключи от усадьбы, но обладает при этом неизмеримо большим «богатством». Варя сильна своей религиозной верой, своим бескорыстием, терпением, народными корнями, которые помогут ей устоять и остаться прежней после гибели вишнёвого сада. Можно не понимать слов на испанском, но невозможно не почувствовать русскую глубину её души. Ничто, даже холодность к ней мнимого жениха Лопахина, не сломит её человеческую личность.

В испанском «Вишнёвом саде» находит своё сценическое выражение одна из главных тем пьесы А. П. Чехова. Это тема душевной глухоты людей. И такую труднейшую задачу – показать на сцене «разобщённость близких душ» (близких ли?), когда никто никого не слышит – режиссёр Анхель Гутьеррес решает поистине талантливо. Заметьте, в зале не было синхронного перевода на русский. Можно лишь предполагать, какие именно фразы из текста пьесы произносят актёры.  И, тем не менее, им удаётся передать через более экспрессивную мимику и жестикуляцию, чем мы привыкли видеть в русском театре, трагизм непонимания между героями пьесы. Даже без знания испанского языка диалоги между персонажами воспринимаются не как диалоги, а как обрывочные монологи. Удивительно, но молодые актёры труппы потрясающе смогли передать эту особенность чеховской пьесы.

– Анхель, – спросила я режиссера после спектакля, – ведь чеховские герои не слышат друг друга? Тема физической глухоты оборачивается глухотой душевной?

– Да, – отвечает он, – конечно так. Например, Гаев только притворяется не слышащим временами. Это его своеобразная защита от надвигающейся беды.

В постановке А. Гутьерреса, и это пронзительно чувствуется, душевная глухота присуща почти всем персонажам  (исключая, пожалуй, Варю). А гувернантка Шарлотта Ивановна просто-напросто заявляет, находясь в компании: «Так хочется поговорить, а не с кем!» И даже, если бы я не помнила эту отчаянную реплику, то от всего происходившего на сцене веяло безнадёжностью одиночества каждого героя этой драмы. Кто бы ни завязывал разговор – диалог всегда не завершён. Он прерывается беспричинно или переходит внезапно на другую тему. Это было понятно и в интонациях, и в поведении персонажей. Только оглохший из-за старости Фирс поддерживает логический разговор гораздо точнее других. Он слышит душой, и все его действия, слова подсказаны любовью, поэтому они проникновенны и человечны. Фирс, в исполнении молодого актёра (Oscar Goitoetxea, Оскар Гоикоэчеа) так убедителен, так по-старчески нежен, что зритель чувствует его бескорыстную любовь и преданность к своим господам. Его-то и забудут в уже проданном имении, как что-то ненужное теперь, а в прошлом необходимое и дорогое. Но спектакль А. Гутьерреса заканчивается не отъездом бывших хозяев имения, забывших верного слугу в заколоченном доме. Непригодившееся подвенечное платье, привезённое из Парижа для Вари, обреченно брошено на перекрестие досок, которыми символически заколочена прежняя жизнь усадьбы. И всё-таки будущее – страшное, циничное и бесноватое – врывается в финал спектакля. Актёр, играющий лакея Яшу (Keesy Harmsen, Кейси Хармсен), под грохочущую какофонию торжествует победу дикого неистовства и безнаказанности. Он грубо сшибает икону, хохочет и беснуется в пляске, не оставляя никакой надежды на возвращение в «цветущий сад».

Вырубают вишнёвый сад, и, значит, смерть присутствует в чеховской пьесе. В спектакле испанцев – нет ударов топора, но есть более напряжённое и зловещее состояние – звук метронома, отсчитывающего минуты и секунды жизни Прекрасного.

На мой вопрос к Анхелю: Как Вы считаете, что более трагично в этой пьесе Чехова – приход новых хозяев, как Лопахин, или уход практически в небытие прежних: Раневской, Гаева, Вари, Ани? Он ответил так: «Трагедия в том, что когда гибнет «Красота», которую никто не в силах защитить и уберечь – несчастны будут и те, кто любили и ценили её, и те, для которых она станет предметом наживы».

 

Esta entrada fue publicada en русский. Guarda el enlace permanente. Tanto los comentarios como los trackbacks están cerrados.
  • Calendario

     lun  mar  mié  jue  vie  sáb  dom
                01
    02 03 04 05 06 07 08
    09 10 11 12 13 14 15
    16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29
    30 31          

  • Noticias